"Он в три дня прочитал все четыре части и так хорошо знал весь ход романа, что содержание каждой части разбирал подробно, - вспоминал потом Жандр. - Он заметил некоторые длинноты и неясности, и В. С, все это тогда же исправила".

Жуковский даже сочувствовал писательнице:

- Чаю, настрадаетесь вы со своей книгой...

И - немудрено, ибо роман, блуждая в рукописи среди читающей публики, сразу же сделался гоним. Был уже 1842 год, когда в доме графа Михаила Виельгорского гости его музыкального салона однажды обступили цензора Никитенко, спрашивая:

- Александр Василич, когда же будет предан тиснению несчастный роман стареющей госпожи Миклашевич?

- Увы, - понуро отвечал Никитенко, втайне сочувствуя авторше, - никак нельзя пропустить. У нее там все начальники - мерзавцы, губернаторы жулики, а помещики - сплошь разбойники с большой дороги, что никак не дозволит цензура светская. Но в романе немало и героев из духовного звания, есть даже архиерей, порядочный негодяй, и все столько дурно отражены, что сего не пропустит цензура духовная...

Но интерес к роману не угасал, и Николай Иванович Греч во время публичных чтений о литературе напоминал:

- Россия имеет хороший роман, к сожалению, известный более понаслышке. Смею думать, что при появлении его в свете он займет достойное место в Пантеоне нашей словесности - верностью изображения нравов, оригинальностью своих героев. Сочинен он дамою, женщиной проницательного ума и твердого характера, которая была очевидицей описанных ею событий.

- А кто эта дама? - спрашивали Греча.

- Стоит ли всуе тревожить ее имя, - осторожничал Греч, памятуя о крамольных связях Миклашевич с декабристами. - Могу заверить вас в одном: испытавшая в жизни тяжкие удары судьбы и неотвратимые потери, авторша запечатлела для нас нравственно-печальное состояние своей отчизны в те далекие времена, когда ей было около тридцати лет...